Глава из книги Brett Kahr "Bombs in the consulting room. Surviving Psychological Shrapnel" 2020
Люси Фримен и катарсическое излечение
В 1940-х годах мисс Люси Гринбаум, молодая американская журналистка, умная, образованная, добросердечная и обеспеченная, тем не менее страдающая от множества психосоматических симптомов. Описывая своё адское состояние тела, она вспоминала:
“Стандартные рекомендации, которые врач за врачом механически произносили, не облегчали моих страданий.
- “Больше спите и ешьте регулярно”.
Проблема в том, что я не могу спать.
- “Тогда вот таблетки”.
Как мне есть, если у меня от всего болит желудок?
- “Возьмите эти таблетки”.
А что с мигренью?
- “Ещё таблетки”.
Или:
- “Это всё война, ужасная война. Уедьте с работы на пару недель. Расслабьтесь”.
В один прекрасный день война закончилась, Вторая мировая, то есть.
Появилась другая болезнь, и снова врачи были бессильны.
Наступил такой момент боли, когда мне пришлось либо смириться с мучениями и отказаться от всего остального, либо попытаться найти иной способ положить конец страданиям.
Психоанализ стал моим выбором”.
[Freeman, 1951]
Люси Гринбаум, двоюродная сестра известного нью-йоркского психоаналитика доктора Лоуренса Кьюби, вскоре начала лечение у молодого коллеги, доктора Джона Таррока, который оказался человеком необычайно чутким и сострадательным. Вскоре после начала анализа мисс Гринбаум внезапно вспомнила давно забытое событие:
“Вдруг в памяти вспыхнула сцена, забытая целых двадцать один год. Я стою одна на улице возле школы. Ледяной январский ветер дует с залива.
Я жду, что мама приедет за мной, как обычно, чтобы отвезти домой на обед. Я всё ещё стою, долго после обеденного времени, лицо багровое от холода.
Проходит учительница, спрашивает, почему я стою на улице.
- “Мама забыла меня”, - сказала я, стуча зубами.
Она завела меня в здание. Оказалось, мама звонила и просила, чтобы я поела в школе, она не сможет заехать. Оператор на телефоне не передала сообщение.
В качестве извинения школа накормила меня огромным обедом, включая двойной десерт. Но это не могло исцелить боль в моём сердце. Я была уверена, что мама меня окончательно оставила. Её больше интересовали брат и сестра. Она бы никогда не оставила их одних на улице”.
[Freeman, 1951, с. 44]
Бертрам Карон и человек, говоривший на латыни
Много лет назад доктор Бертрам Карон, американский психоаналитически ориентированный психолог, работал с пациентом психиатрической больницы, страдавшим от шизофрении. Этот человек проявлял многие классические симптомы психоза, включая ужасающие галлюцинации. Ему казалось, что изо рта у него выползают змеи. Тогда ещё молодой клиницист, Карон пытался завязать разговор с этим измученным пациентом, стремясь оказать ему психологическую помощь. У пациента была история насилия в больничном отделении: он часто подкрадывался к другим мужчинам сзади и яростно душил их. В ходе психотерапии доктор Карон выяснил, что подобное поведение не было случайным. В детстве мать этого человека привязывала ему к шее тряпку и душила его в наказание за проступки. Таким образом, взрослая симптоматика имела чётко прослеживаемые детские корни. Карон также узнал, что отец пациента, алкоголик, подверг его содомии, когда тому было восемь лет. К сожалению, ни одна из этих биографических подробностей не была отражена в медицинской карте, поскольку тогдашние психиатры проявляли минимальный интерес к реальным семейным событиям из прошлого пациента.
Во время одного из сеансов этот шизофреник начал заикаться, а затем неожиданно произнёс несколько слов на латыни. Карона это крайне заинтриговало, если не сказать, озадачило, ведь пациент родом из Детройта, штат Мичиган, и имел лишь самое элементарное образование. В отличие от британских школ того времени, почти ни одно американское учебное заведение не давало классического образования. С поразительной и быстрой интуицией Карон заподозрил, что этот малообразованный человек мог выучить латинский только в церкви. Когда Карон спросил, служил ли он когда-нибудь в церкви помощником священника, заикание пациента усилилось, и тот воскликнул: «Ты проглотил змею и начинаешь заикаться; нельзя, чтобы кто-то узнал об этом» (Karon and VandenBos, 1981, с. 38).
Обладая исключительным пониманием и глубокой способностью к символическому мышлению, тому, чему ещё десятилетия назад учил Фрейд, доктор Карон задумался над значением змей, выползающих изо рта. Конечно, можно было бы списать такую галлюцинацию на безумие. Но Карон отчаянно стремился понять, почему пациент видит именно такую галлюцинацию, а не какую-либо другую, и не является ли змея символом чего-то иного, чего-то опасного, вытянутого, скользящего, что могло войти в рот или выйти из него.
Проявив огромную эмпатию и проницательность, Карон обратился к пациенту и предположил, что, возможно, в то время, когда тот служил при алтаре, священник заставлял его совершать фелляцию. Хотя специалистам в области психического здоровья следует быть крайне осторожными и не навязывать пациентам свои интерпретации, Карон уже имел твёрдую уверенность в том, что взрослый насильник однажды вставил во рту ребёнка нечто ужасное. После того как Карон высказал это наблюдение, или интерпретацию, заикание и латинская речь прекратились полностью. Пациент почувствовал, что ему поверили и его поняли, и он начал выздоравливать без помощи медикаментов.
Уве Хенрик Петерс и немецкий неврологический пациент
В 1984 году мне посчастливилось поговорить с выдающимся немецким неврологом и психоаналитическим психиатром, профессором доктором медицины Уве Хенриком Петерсом (личное сообщение, 15 октября 1984 года), который рассказал мне, что ещё в 1960-х годах он беседовал с пациентом, страдавшим от крайне тревожного симптома. Этот мужчина, которого я буду называть «Йоханн Гольдман», был пекарем и жил в небольшой деревне недалеко от Кёльна. Он постоянно падал в обморок. В остальном он казался вполне здоровым для человека в возрасте около сорока, за исключением этих непрекращающихся обмороков. Со временем симптом усилился, и однажды господин Гольдман потерял сознание прямо посреди дороги. Он чуть не погиб, едва избежав лобового столкновения с автомобилем. Этот пугающий инцидент побудил его обратиться за медицинской помощью.
Несколько выдающихся немецких неврологов осмотрели его, но, несмотря на обширные медицинские обследования, они не обнаружили никаких отклонений. В отчаянии они направили господина Гольдмана к профессору Петерсу, психиатру. В ходе консультации Петерс задал пациенту вопросы о его личной жизни, чего не удосужились сделать неврологи. Гольдман рассказал о своей любящей жене, прекрасных детях и о своей работе пекаря-кондитера. Он с энтузиазмом говорил о своей жизни, и Петерс не заметил никаких очевидных признаков душевного страдания. И всё же Гольдман продолжал терять сознание…
После двух или трёх встреч профессор Петерс повернулся к пациенту и задумчиво произнёс: - Если я не ошибаюсь, Гольдман - это еврейская фамилия, не так ли? Господин Гольдман подтвердил, что действительно вырос в еврейской семье. В этот момент Петерс сразу понял, что этот человек, которому было чуть за тридцать, наверняка пережил Вторую мировую войну и, возможно, потерял родственников в Холокосте. И потому Петерс спросил: - Что случилось с вами и вашей семьёй во время второй мировой войны? Господин Гольдман уставился на него в изумлении и ответил: - Я прошёл через руки многих врачей в этой больнице, но вы - первый, кто спросил меня, еврей ли я. Конечно, мне есть что рассказать.
Оказалось, что однажды в 1944 году, когда Гольдман жил в удалённом уголке Восточной Европы, в деревню ворвался грузовик, наполненный немецкими солдатами с винтовками и дробовиками. Они согнали сотни евреев и увезли их в ближайший лес. Нацисты заставили Гольдмана, которому тогда было всего лишь около четырнадцати, а также всю его семью и многих друзей и соседей, раздеться и встать, дрожа от страха, у края рва. Через несколько секунд офицеры, установившие свои пулемёты на треногах, открыли огонь и расстреляли всю деревню. Один за другим тела падали в яму внизу.
По всей видимости, всего за несколько секунд до того, как град пуль должен был попасть ему в спину, молодой Гольдман упал в обморок и рухнул в яму. Скоро на него свалились несколько других тел, что, в свою очередь, скрывало его от солдат, которые проверяли, нет ли выживших. Позже той же ночью, когда нацисты ушли, Гольдман пришёл в себя и сумел выбраться из-под груды мёртвых, истекающих кровью тел, после чего бежал в безопасное место.
К счастью, профессор Петерс обладал гораздо большим умением, чем его коллеги-неврологи, говорить с пациентами о трудных вещах. Он вступил в продолжительный диалог с господином Гольдманом, в ходе которого пациент впервые за двадцать лет смог рассказать о невыносимых травмах и потерях, которые он пережил. После нескольких психотерапевтических сеансов господин Гольдман заплакал, рассказывая, как он наблюдал смерть своей матери, отца, сестры и брата, а также как он сам чуть не был убит. Ранее у него никогда не было сил изложить эту травматичную историю, и когда его маленькие дети спрашивали о прошлом, Гольдман всегда отмахивался и отказывался говорить. Профессор Уве Петерс, в истинно психотерапевтическом духе, помог господину Гольдману выразить свою историю словами и пережить классический фрейдистский катарсис. С тех пор господин Гольдман впервые за двадцать лет перестал терять сознание.
Хотя точные слова интерпретации, которые Петерс дал пациенту, нам неизвестны (он рассказал об этом в личном разговоре), он подтвердил, что выдвинул гипотезу о том, что симптом обморока мог возникать как попытка пациента справиться с невыносимой травмой. Как объяснил Петерс (личное сообщение, 15 октября 1984 года): «Когда нацисты открыли по нему огонь, он упал в обморок. Но даже пережив расстрел, он всё равно жил в страхе, что кто-то снова выстрелит и заставит его упасть замертво. Поэтому, чтобы «освоить» эту травму… чтобы одержать над ней верх… он выработал способность вызывать у себя обморок, тем самым контролируя ситуацию. Конечно, всё это происходит в бессознательном, и пациент не осознаёт, что с ним происходит»
[Я очень сожалею, что не записал эту памятную беседу с профессором медицины доктором Уве Хенриком Петерсом. Поэтому я позволил себе воссоздать его слова настолько точно, насколько позволяет моя память. Цитаты, приписанные профессору Петерсу в этом фрагменте, следует рассматривать как приближённые, а не дословные; однако я хорошо помню суть случая, не в последнюю очередь благодаря силе его воздействия - прим. Авт.].
Патрик Кейсмент и отказ держать пациента за руку
Некоторое время назад британский психоаналитик Патрик Кейсмент (Casement, 1982) работал с взрослой пациенткой, которая в возрасте одиннадцати месяцев получила ожог кипятком, и спустя полгода ей потребовалась операция. Во время этой процедуры мать пациентки держала дочь за руку, но в какой-то момент потеряла сознание, разорвав тем самым телесный контакт с ребёнком. В более зрелом возрасте пациентка развила глубокий страх перед «вечным падением», и, вспоминая детскую травму, попросила аналитика Кейсмента утешить её, взяв за руку.
Как классически обученный аналитик, Кейсмент прекрасно понимал, что телесный контакт между пациентом и аналитиком может быть провокационным, если не вредным, и почти наверняка расценивался бы коллегами как нарушение основного психоаналитического принципа воздержания. Однако, будучи открытым человеком, он постарался подойти к просьбе пациентки не догматично и решил осмыслить её значение, вместо того чтобы сразу отвергнуть как нарушение техники. Кейсмент осознавал, что отказ от руки может вызвать у пациентки ярость или чувство покинутости; он также признал, что пациентка даже пригрозила прекратить анализ, если он не выполнит её просьбу. Однако он также понимал, что если он возьмёт её за руку, как когда-то сделала мать, то может невольно отождествиться с той испуганной матерью, которая потеряла сознание много лет назад.
После тщательного и длительного размышления Патрик Кейсмент всё же не взял женщину за руку. Проанализировав своё контрпереносное переживание, он интерпретировал:
«Вы заставляете меня почувствовать в себе то отчаяние и ту невозможность двигаться дальше, которые испытываете вы. Я ощущаю себя в состоянии полного парадокса. С одной стороны, я чувствую, что сейчас невозможно до вас достучаться, а с другой, что сказать вам об этом может быть единственным способом действительно вас достичь».
(Casement, 1982, с. 283)
Кейсмент также подчеркнул:
«Я чувствую так же, как будто невозможно идти дальше, и всё же мне кажется, что единственный способ помочь вам пройти через это - быть готовым вынести то, что вы заставляете меня чувствовать, и продолжать». (с. 283)
Иными словами, Кейсменту удалось найти такую форму слов, основанную на опыте переноса, в которой он ясно выразил как стремление, так и необходимость вынести тревогу пациентки, а не «упасть в обморок», как это сделала мать, найдя быстрое, но не проработанное телесное решение. В ответ на его вербальную интерпретацию пациентка сказала: «Впервые я могу поверить вам, что вы в контакте с тем, что я чувствовала, и самое удивительное - это то, что вы можете это выдержать» (с. 283), а также: «Вы могли бы стать рухнувшим аналитиком. Я не могла это осознать тогда, но теперь вижу, что в этом случае вы стали бы тем же, кем была моя мать, когда упала в обморок. Я так рада, что вы не позволили этому случиться» (с. 283).
Дональд Винникотт и маленький воришка
До этого момента мы рассмотрели примеры как обычных катарсических, так и специфически переносных интерпретаций, каждая из которых, по-видимому, принесла пациентам некоторое облегчение и, возможно, устойчивую пользу. Однако интерпретации вовсе не обязательно должны быть катарсическими или строго переносными, чтобы оказать воздействие.
Доктор Дональд Винникотт, один из самых известных и творческих психоаналитиков в мире, разработал особый стиль интерпретации в работе с родителями проблемных детей. Винникотт часто обращал интерпретацию не к самому ребёнку, а к родителю, чтобы пробудить у последнего осознание и понимание, которые могли бы помочь сдерживать и смягчать симптомы ребёнка.
В своей знаковой статье «Асоциальная тенденция», впервые представленной Британскому психоаналитическому обществу в 1956 году под заголовком «Исследование асоциальной тенденции», Винникотт (The Antisocial Tendency, Winnicott, 1956c, с. 307) описал случай маленького мальчика, которого он просто не мог лечить напрямую, поскольку отец ребёнка «по религиозным соображениям возражал против психологии». Тем не менее мать, подруга Винникотта, решила проконсультироваться с великим детским психиатром, объяснив, что её сын Джон начал навязчиво воровать как в магазинах, так и у себя дома. Винникотт поговорил с матерью за обедом в ресторане, во время которого он изложил свою теорию воровства как бессознательной попытки компенсировать ранний опыт лишения.
Выслушав рассказ матери, доктор Винникотт (1956c, с. 307) решил, что она «должна найти подходящий момент в отношениях с мальчиком и сделать ему интерпретацию». Винникотт предложил: «Почему бы не сказать ему, что вы знаете: когда он крадёт, он вовсе не хочет те вещи, которые он крадёт, а ищет то, на что имеет право; он предъявляет претензию к матери и отцу, потому что чувствует себя лишённым их любви» (Winnicott, 1956c, с. 307).
Спустя некоторое время мать написала Винникотту, сообщив, что она последовала его совету, и рассказала:
«Я сказала ему, что на самом деле то, чего он хочет, когда ворует деньги, еду и всякие вещи, это маму. И, честно говоря, я не ожидала, что он это поймёт, но, кажется, понял. Я спросила его, думает ли он, что мы не любим его, потому что он такой непослушный иногда, и он прямо сказал, что, по его мнению, мы и правда не очень его любим. Бедный маленький комочек! Мне было так ужасно, не передать. Тогда я сказала ему, чтобы он никогда, никогда больше в этом не сомневался» (Winnicott, 1956c, с. 307).
В конце концов Джон полностью прекратил свои симптоматические кражи.
Сьюзи Орбах и вампир-Казанова
Несколько лет назад доктор Сьюзи Орбах (Orbach, 1999), лондонский психоаналитик, написала новаторскую книгу «Невозможность секса» (The Impossibility of Sex). Орбах, широко известная по радио, телевидению и газетным публикациям, хотела избежать раскрытия собственных клинических случаев, поскольку это могло бы вызвать слишком много интереса к личностям её пациентов. Вместо этого она создала серию вымышленных историй и «лечила» этих героев так, как если бы они действительно пришли к ней на приём. В одной из запоминающихся глав Орбах описала работу с «Адамом» - вампирическим Казановой, который в навязчивой манере соблазнял бесчисленное количество женщин.
Как специалист по реляционному психоанализу, Орбах сразу поняла, что Адам, вероятно, пережил болезненный ранний опыт, приведший к глубокой внутренней изоляции и неспособности устанавливать подлинную близость. По её признанию: «Мой ум бросился к интерпретации» (Orbach, 1999, с. 20). Однако, несмотря на соблазн немедленно озвучить интерпретацию, она сдержала себя и замолчала, исследуя свои контрпереносные реакции с исключительной честностью и вниманием. Как поясняла Орбах (Orbach, 1999, с. 4):
«Современный анализ состоит не в шокирующем инсайте или интерпретации, а в медленном построении условий, при которых пациент сможет увидеть себя по-новому и выстроить осмысленные отношения с аналитиком, в которых почувствует себя принятым и понятым».
Вместо того чтобы поспешно озвучить «разоблачающую» интерпретацию, столь характерную для истории психоанализа, Орбах (Orbach, 1999, с. 22) решила использовать то, что назвала «молчаливыми интерпретациями». Она удерживала их в себе, позволяя им направлять работу с Адамом. Отказавшись от соблазна продемонстрировать свою аналитическую проницательность, она дала возможность эротическому переносу Адама развернуться полностью и стать доступным для анализа. Такой подход также дал понять Адаму, что даже вся сила его симптома может проявиться в кабинете, и при этом аналитик не станет обесценивать его переживания резкой интерпретацией.
Медленный и устойчивый акцент Орбах на «молчаливых интерпретациях» заслуживает большого уважения и признания. Мне жаль, что не большее количество аналитиков прибегает к ним регулярно, ведь многие, наоборот, высказывают грубые и не приносящие пользы замечания.
Несколько лет назад ко мне обратился пациент. Он хотел пройти интенсивную терапию, но испытывал множество сомнений, в том числе из-за того, что незадолго до этого провёл три месяца в анализе с гиперинтерпретирующим клейнианским аналитиком, и чувствовал себя униженным. В одной из ранних сессий с тем аналитиком пациент рассказал сон, в котором он и аналитик-женщина целовались на прекрасной продуваемой ветром горной вершине. Пациенту сон показался романтичным и возбуждающим, и он решил, что полезно будет поделиться им с новым аналитиком. По его словам, клейнианский аналитик резко ответила: «Понятно, вы уже пытаетесь разрушить анализ, атакуя мою роль как врача, превращая меня в любовницу». Хотя в этой интерпретации могла быть доля истины, её форма привела пациента в ярость, и он немедленно прекратил терапию.
Очевидно, что идея Сьюзи Орбах о «молчаливой интерпретации» заслуживает гораздо большего внимания. Её работа служит мощным напоминанием о том, что порой наши лучшие интерпретации - это те, которые мы не произносим вслух при первой же возможности.
Интерпретация и её возможности
На предыдущих страницах я представил десять интерпретаций из многих тысяч, опубликованных в психоаналитической литературе за последнее столетие. Эти десять составляют лишь ничтожную долю от всего многообразия мудрых аналитических замечаний, которые ежедневно делают психоаналитически ориентированные клиницисты в своей рутинной работе. Я выбрал именно эти десять (хотя можно было бы выбрать и другие) лишь как педагогическую стратегию, чтобы подчеркнуть: даже в эпоху доминирования фармакологии и когнитивно-поведенческой терапии, утончённый язык и понимание, присущие психоаналитическому подходу, по-прежнему имеют большую ценность. Для меня эти десять интерпретаций являются воплощением того, как наши коллеги с мужеством и чуткостью обращались к самым болезненным темам, таким как травма фелляции и нацистские казни, а также к более обыденным вопросам, вроде заложенности носа, стыда, унижения и навязчивой сексуальности. И всё это, в духе сочувствия и интеллекта, помогая пациентам обрести язык для того, что иначе может быть трудно или невозможно выразить словами.
Все вышеупомянутые «топ десять» интерпретаций являются убедительным свидетельством способности клинициста соединять, казалось бы, несвязанные между собой фрагменты данных. Ушиб головы, с которым обращаются в неврологическую клинику, не означает автоматически травму Холокоста; запор у ребёнка сам по себе не доказывает, что мать беременна; а синусит у женщины не обязательно указывает на историю сдержанных слёз. И всё же в каждом из этих случаев установление возможной связи между такими, на первый взгляд, случайными эпизодами биографии может оказаться чрезвычайно терапевтическим. Как прозорливо отметил американский психоаналитик доктор Джейкоб Арлоу: «Интерпретация - это гипотеза. Её задача - преобразовать разрозненные наблюдения взаимосвязанные данные» (Arlow, цит. по Rothstein, 1983, с. 238).
На основе моего опыта преподавания студентам психологии, психотерапии и консультирования я пришёл к выводу, что многие из этих молодых специалистов, а все они чуткие, вдумчивые и доброжелательные люди, нередко подводят своих пациентов, отвечая им банально и неоригинально. Часто они просят пациента уточнить сказанное: «Когда вы говорите, что чувствуете себя «в депрессии», что вы имеете в виду?» Они задают вопросы, просят разъяснений, предлагают «стратегии» и «техники» управления тревожностью и тому подобное. Однако крайне редко те, кто не имеет психоаналитической подготовки, делают по-настоящему глубокое замечание, которое рискнуло бы поднять неосознанное на уровень сознания или озвучить то, что, возможно, уже известно на каком-то уровне, но пока не может быть легко сформулировано самим пациентом.
Практики, которые вовсе избегают интерпретаций, упускают важную возможность сформулировать комментарии, способные стать трансформирующими. Но, с другой стороны, те, кто интерпретирует неуклюже или без должной чувствительности, рискуют навредить пациенту.
В проникновенной статье «Интерпретация: свежий взгляд или клише?» психоаналитик Патрик Кейсмент (Casement, 1986, с. 93) описал работу некой латиноамериканской коллеги, которая отличалась как проницательной яростью, так и «необычайной уверенностью» в своих интерпретациях. Этот гиперинтерпретативный стиль вызвал у одного пациента следующий сон: «Мою голову раздавил кто-то, сев мне на лицо» (цит. по Casement, 1986, с. 93). Услышав такой сон, чувствительный аналитик, возможно, задумался бы, не стал ли он слишком интерпретативным. Но эта латиноамериканская клиницистка вместо этого атаковала пациента ещё жёстче, заявив: «Из-за своей зависти ты не способен принять хорошее молоко моих интерпретаций. Вместо этого ты воспринимаешь мои слова как ядовитые фекалии» (там же, с. 93). В полезном комментарии Кейсмент предположил, что этот «стереотипный и повторяющийся» (с. 90) или даже «штампованный» (с. 90) подход к интерпретации, возможно, проистекает из неуверенности самого клинициста в том, как по-настоящему понять материал пациента по-новому.
Наблюдения Кейсмента о возможном использовании интерпретации как инструмента нечувствительности - а то и жестокости - служат важным напоминанием: интерпретировать никогда нельзя легкомысленно. Уже в 1941 году венского происхождения психоаналитик доктор Рихард Штерба в своей, к сожалению, забытой, но важной статье «Злоупотребление интерпретацией» подчёркивал: «Интерпретация в анализе имеет эффект - и, действительно, цель - пробудить в пациенте недоверие к самому себе» (Sterba, 1941, с. 10). Таким образом, учитывая силу интерпретации вызывать к жизни бессознательный материал, преданный своему делу аналитик должен подходить к таким вмешательствам с величайшей деликатностью и вдумчивостью.
За последние сто с лишним лет психоанализ во многом пострадал от своего монашеского уклона. Многие психоаналитики, например, избегали сотрудничества с представителями других направлений в области психического здоровья. В результате многие гуманистические и интегративные психотерапевты питают отвращение к психоанализу, считая его замкнутым и сектантским, и нередко высмеивают его достижения, особенно грубые, стереотипные интерпретации. От этого страдают не только сами психоаналитики, ещё больше изолирующиеся, но и практики других психотерапевтических подходов, которые тем самым лишают себя возможности по-настоящему оценить то, что психоанализ может предложить.
Как отметил американский психоаналитик, явно обладающий историческим складом ума, доктор Джозеф Кольтрера (Coltrera, 1981) в малоизвестной главе книги под названием «О природе интерпретации: эпистемология как практика» (On the Nature of Interpretation: Epistemology as Practice), интерпретацию изобрёл вовсе не Фрейд. На самом деле, искусство толкования смысла в материале можно проследить в трудах множества философов: от Аристотеля, Роджера Бэкона и Уильяма Оккама до Людвига Фейербаха, Вильгельма Дильтея, Фридриха Ницше, Фердинанда де Соссюра, Эдмунда Гуссерля, Людвига Витгенштейна, Мартина Хайдеггера и других, слишком многочисленных, чтобы упомянуть всех.
Тем не менее именно интерпретация стала карикатурным символом психоанализа. Я никогда не забуду один запоминающийся обед с блестящим американским психоаналитиком доктором Робертом Лэнгсом (личное общение, 15 мая 1992 года), который рассказал мне, что во время своей подготовки в Нью-Йорке в 1960-х годах его учителя объясняли: психоанализ можно свести к следующей простой максиме - пациенты проецируют, а аналитики интерпретируют! Позднее он написал, что его обучение подготовило его исключительно к роли «психоаналитической интерпретирующей машины» (Langs, 2002, с. 16). На деле же психоаналитики должны не просто высказывать интерпретации, они обязаны интерпретировать в рамках переноса. Однокурсник Лэнгса по Институту психоанализа в Даунстейте (Бруклин, Нью-Йорк), доктор Харальд Блум (Blum, 2016, с. 419), вспоминал в том же духе, что «интерпретации вне переноса, включая генетические интерпретации и реконструкции, считались подчинёнными интерпретациям переноса».
Действительно, профессор Роберт Валлерстайн (Wallerstein, 2015, с. 542), бывший президент Американской и Международной психоаналитических ассоциаций, обучавшийся в 1940-х годах, подтвердил, что на протяжении десятилетий «центральным и единственным исцеляющим агентом психоаналитической техники считалось систематическое высказывание подлинных интерпретаций, ведущих к проработке, инсайту и излечению».
Этот стереотип психоаналитического процесса никоим образом не отражает взглядов самого Фрейда на интерпретацию. Более того, Фрейд однажды подчеркнул своему американскому ученику доктору Джозефу Уортису, что «все интерпретации предварительны» (цит. по Wortis, 1940, с. 847; см. также Wortis, 1934, с. 83).
Психоаналитики, избегающие стереотипных, жестоких или бесконечных интерпретаций, получают возможность по-настоящему встретиться с пациентом, увидеть его и понять на глубинном уровне. Но интерпретации должны высказываться с состраданием, умом и благоразумием, и, что немаловажно, они должны быть озвучены музыкально, чтобы тон голоса и темп речи соответствовали яркости когнитивных наблюдений, которые они передают. Несмотря на то что психоаналитическая литература переполнена достойными трудами и статьями о природе интерпретации (например, Glover, 1931; Strachey, 1934; Heimann, 1956; Klauber, 1961, 1966, 1971a, 1971b, 1972, 1980; Bion, 1970; French, 1970; Brody, 1974; Pao, 1977; Segal, 1979; Malcolm, 1986; Rosenfeld, 1987), нам ещё многое предстоит понять - что мы интерпретируем, когда, как, кому и даже где. Слишком уж много наших коллег склонны делиться интерпретативным знанием о бессознательном другого человека за ужином где-нибудь на севере Лондона или в других местах.
Но даже при идеальной подаче интерпретация может быть не единственным целебным элементом в психоаналитической или психотерапевтической работе. Интерпретации должны сочетаться с неинтерпретативными аспектами, такими как надёжность, способность к установлению отношений, разумность и многие другие составляющие терапии. Это может быть, например, практик с отличной памятью на детали, с тонким чувством юмора или же просто человек с тёплой улыбкой и приятным рукопожатием (см., например, Meissner, 1991; Oremland, 1991; Stern и др., 1998; Kahr, 2006b).
Я помню, как много лет назад, будучи молодым стажёром, я услышал от одного из своих супервизоров, что я слишком мало интерпретирую с одной конкретной пациенткой. Другой супервизор, которому я позднее представил тот же случай, предостерёг меня от чрезмерного интерпретирования. Эта дилемма, по сути, стилистическая, преследует клиницистов уже почти столетие. В 1934 году британский психоаналитик и знаток Фрейда Джеймс Стрейчи писал:
“Нам говорят, что если мы интерпретируем слишком рано или слишком поспешно, то рискуем потерять пациента; что если мы не интерпретируем своевременно и глубоко, мы также рискуем его потерять; что интерпретация может вызвать невыносимую и неконтролируемую тревогу, «высвободив» её; что интерпретация - это единственный способ помочь пациенту справиться с неконтролируемым всплеском тревоги, «разрешив» его; что интерпретации всегда должны касаться материала, находящегося на грани осознания; что самые полезные интерпретации - действительно глубокие.
«Будьте осторожны с интерпретациями!» - говорит один голос; «Если сомневаешься - интерпретируй!» - говорит другой. (Strachey, 1934, сс. 141–142)
В 1890-х годах Зигмунд Фрейд не только сохранил лучшее из катартической техники доктора Йозефа Брейера, но и развил свой собственный подход через искусство интерпретации (например, Freud, 1895, 1909a). В отличие от Брейера, который просто позволял пациентам говорить, Фрейд отвечал, и делал это в интерпретативной форме. Этот насыщенный диалог открыл возможность двустороннего обмена мыслями о психике и жизни пациента - обмена, который часто оказывается удивительно исцеляющим.
Однако Фрейд не всегда интерпретировал эффективно. Американский врач доктор Адольф Стерн прошёл менее трёх месяцев психоанализа у Фрейда в Вене, начиная с конца сентября или начала октября 1920 года. Как вспоминал Стерн: «Было столько интерпретаций, я даже не помню какие, что ни одна из них не попала в точку» (цит. по Eissler, 1952, с. 4). Он также с сожалением добавил: «С терапевтической точки зрения я ушёл таким же, каким пришёл» (там же). В том же духе британский учёный профессор Артур Тэнсли (впоследствии сэр Артур Тэнсли), начавший анализ с Фрейдом в 1922 году, вспоминал, что некоторые интерпретации Фрейда казались ему «притянутыми за уши» (цит. по Eissler, 1953, с. 8).
Тем не менее, ранние ученики Фрейда черпали вдохновение в его прозорливости и способности интерпретировать бессознательный смысл симптомов. В 1925 году доктор Рихард Штерба, тогда ещё молодой венский психоаналитик, начал лечить 20-летнего пациента, страдавшего неспособностью достичь эрекции. Этот молодой еврей также был убеждён, что волосы на его голове встают дыбом, и окружающие это замечают, из-за чего он в панике бегал в туалет, чтобы пригладить их мокрым гребнем. Штерба (1982, с. 38), несмотря на свою неопытность, выдвинул интерпретацию, которая произвела «магический эффект». Он заключил, довольно просто, что пациент бессознательно перенёс отсутствующую эрекцию на свои волосы. И в тот момент страх перед «стоячими» волосами исчез! Хотя эта интерпретация избавила пациента от одного из симптомов, она не устранила другой - импотенцию. Это важное напоминание о том, что интерпретации могут быть волшебными, но не всемогущими. После нескольких лет дополнительного анализа Штерба помог пациенту проработать различные конфликты, и тот в конце концов обрел потенцию: он женился и стал отцом двух детей. Трагически, как и многие другие евреи, спустя годы он погиб от рук нацистов (Sterba, 1982).
Будь то интерпретация детского материала или событий настоящего, интерпретация переноса или сновидений; будь то работа индивидуально или с парой, семьёй или группой; будь то длинные интерпретации или краткие; будь то в начале сессии или в конце; будь то интерпретация защит до влечений или наоборот; будь то точные или неточные интерпретации, - интерпретация остаётся важнейшим элементом наших разговоров с пациентами. Она никогда не должна быть единственным компонентом, но и пренебрегать ею нельзя, а это, как мне кажется, представляет собой угрозу в нашу эпоху «разговорных» и «реляционных» подходов к психотерапии. Интерпретации никогда не следует превращать в фетиш, доводя до состояния furor interpretandis («интерпретационная лихорадка») (Bloch, 1990, с. 114); однако столь же важно не прибегать к ним слишком редко.
Более того, интерпретации не должны становиться поводом для демонстрации собственного ума. Ещё в 1931 году доктор Шандор Ференци (Ferenczi, 1931, с. 471) предостерегал от «научных, эрудированных интерпретаций». Действительно, мудрый американский психоаналитик профессор Карл Меннингер (Menninger, 1958, с. 129) подчёркивал, что молодым специалистам, в особенности, следует напоминать: они не оракулы, не волшебники, не лингвисты, не детективы, не великие мудрецы, которые, как Иосиф и Давид, «толкуют» сны, а тихие наблюдатели, слушатели и, время от времени, комментаторы. Но так же, как мы не должны использовать интерпретации для возвеличивания себя, мы обязаны щедро делиться своей интеллектуальной работой там, где это уместно, и не лишать пациента пользы от общения с человеком, чей ум, возможно, работает эффективно.
Искусство интерпретации поднимает множество важнейших вопросов. Прежде всего: если психоаналитик или психотерапевт сделал блестящую интерпретацию, такую, с которой согласились бы все коллеги и признали в ней следы гениальности, значит ли это, что она действительно удалась? Возможно, интерпретацию стоит считать успешной только в том случае, если пациент почувствовал себя понятым благодаря ей. Далее: не превращаем ли мы интерпретацию и возникающие после неё «эврика-моменты» в фетиш? Не существует ли иных, более подходящих способов говорить с пациентом? Не является ли интерпретация слишком маскулинным или даже фаллическим действием - внедрением чего-то острого в психику пациента? Интерпретируют ли женщины так же, как мужчины? И можем ли мы чему-то научиться, сравнив сильные и слабые стороны «мужского» и «женского» стилей интерпретации?
Стоит также подумать: не отвергают ли пациенты наши лучшие интерпретации несправедливо, то ли из-за сопротивления, то ли из зависти к тому, что наш разум временами работает эффективнее и символичнее? И не трудятся ли психоаналитики слишком усердно вместо своих пациентов, присваивая себе интерпретативный процесс, вместо того чтобы сотрудничать с анализантами, обеспечивая совместную работу над интерпретациями? Некоторые специалисты стремятся к соавторству в интерпретации, другие же настаивают на том, что пациент слишком погружён в безумие и должен получить интерпретацию в готовом виде, а не участвовать в её создании.
Эти и многие другие вопросы заслуживают более развернутых, глубоких и насыщенных ответов. К счастью, наша профессия постоянно сталкивается с непростыми аспектами интерпретации, и лично я с нетерпением жду новых публикаций по этой теме.
Но какова бы ни была наша финальная позиция, мало кто станет отрицать ключевую роль интерпретации в нашей клинической работе с людьми, находящимися в бедственном положении.
Чтобы сделать действенную интерпретацию, не нужно быть гением. Нужно лишь немного ума и немного сердца, чтобы понять: для многих наших пациентов мы, специалисты, - возможно, единственные люди, к которым они могут обратиться за поддержкой в мрачном пейзаже своей жизни.