Наблюдение за Полом - из книги Анн Альварес “Мыслящее сердце”
Anne Alvarez “The Thinking Heart”
(в этом эпизоде автор описывает результаты одного из наблюдений за младенцами по методу Э.Бик, такое одно- или двух-годичное исследование является обязательным для тренинга детских психоаналитиков)
Родители Пола были профессионалами в возрасте тридцати с небольшим лет. Отец и обе пары дедушек и бабушек оказывали матери значительную поддержку в уходе за младенцем.
Во время первого наблюдения дома миссис Дж. долго говорила с наблюдателем о своей тревоге и неуверенности в своей способности быть хорошей матерью. Она казалась чувствительной и очень обеспокоенной благополучием своего ребенка.
Наблюдая за ребенком в возрасте двух недель, она высказала общую для многих молодых матерей тревогу о том, хватает ли ей молока. Она добавила, без видимого смущения, что ее внезапное решение дополнить грудное вскармливание смесью из бутылочки, вероятно, было результатом ее паники.
К сожалению, это принимающее отношение к собственным тревогам вскоре сошло на нет, и она начала критиковать каждого, включая младенца, кто осмеливался пробуждать в ней чувство тревоги или собственной несостоятельности. Она все еще могла быть нежной и ласковой, когда благополучное состояние Пола радовало и успокаивало ее, но в иное время она начинала смотреть на него с отвращением. Позже она часто предупреждала его, чтобы он не "корчил рожицы”, когда он усиленно концентрировался на сосании или дефекации. Когда его губа отвисала или голова вяло склонялась набок, она говорила ему, что он "уродлив". Его совершенно обычная и естественная степень младенческой беспомощности, казалось, напоминала ей о чем-то или о ком-то, но мы так и не установили, о чем или о ком именно.
Пол начал отказываться от груди в пользу бутылочки и к двум с половиной месяцам был полностью переведен на искусственное вскармливание (отнят от груди). "Он отворачивал голову, и я ничего не могла с этим поделать", – разочарованно говорила мать наблюдателю. Затем она добавила: "Это не имеет значения. Теперь даже проще. Я стала свободнее, потому что теперь любой может дать ему бутылочку”.
Но были признаки того, что для матери это все же имело значение. Это повлияло на ее самовосприятие и сделало ее еще более критичной. Пол, однако, казалось, был полон решимости усердно работать, чтобы удерживать внимание матери и радовать ее. У него была выраженная способность искать глаза матери и взаимодействовать с ней с помощью улыбки. Временами она глубоко откликалась на его полные любви послания, но это всегда было мимолетным: она могла внезапно прервать контакт, выглядя при этом немного потерянной, и сказать: "Что же нам делать?" или "Чего ты хочешь?", как будто мир, который лишь секунду назад казался полным возможностей для них обоих, внезапно опустел». Ее собственная вера в объект, который мог бы представлять устойчивый интерес, казалась трагически нарушенной. В последующие месяцы ее внезапные "отстранения" стали более активными и решительными: она могла просто встать и пойти позвонить по телефону. Она почти всегда держала ребенка лицом от себя, когда давала ему бутылочку, несмотря на просьбы и протесты ее собственной матери по этому поводу.
Когда Полу было около трех месяцев, миссис Дж., казалось, ожесточилась еще сильнее: у нее развилось саркастическое, а порой и жестокое отношение к его ставшим к тому времени чуть более громкими протестам и возросшей телесной подвижности. Наблюдатель начал описывать Пола как ребенка, который часто пребывал в состоянии обмяклости, а его взгляд становился отсутствующим (остекленевшим). Он начинал протестовать, когда его в сотый раз укладывали на спину в коляску, но затихал, едва услышав ледяную угрозу в голосе матери, когда она смотрела на него сверху вниз, полуприжимая его, не давая пошевелиться. То, что начиналось как испуганное торможение (inhibition) с его стороны, сменилось более вялой апатией, как если бы он окончательно сдался. На семинаре, где обсуждались результаты наблюдений, мы начали опасаться, что Пол находится в опасности своего рода психической смерти.
К четырем месяцам Пол пристрастился к тому, чтобы яростно кусать свои руки и пытаться запихнуть игрушки глубоко в горло. Наблюдателю и участникам семинара было очень больно видеть депрессию матери, ее цинизм и трудности в распознавании потребностей Пола. Пол отчаянно нуждался в том, чтобы его развлекали. Он хотел внимания, какого-то общения, какой-то игры. Но миссис Дж. часто чувствовала себя опустошенной и растерянной. Казалось, она была неспособна поверить в то, что сама может быть главным объектом интереса, причем интереса устойчивого, для своего ребенка. В итоге она стала активно препятствовать тому, чтобы Пол оставался с ней в контакте. Она держала его спиной к себе и, казалось, не осознавала его отчаянных попыток вновь обрести ее лицо, ее глаза и ее внимание. Замечания наблюдателя, часто направленные на то, чтобы помочь восстановить общение, оставались без внимания. Мать, казалось, испытывала разочарование и раздражение; она часто высмеивала достижения младенца (его «писк», попытки подавать голос). Однако на одном из сеансов, возможно, этому способствовало то, что крик младенца выражал больше жизни и вызывал у нее больший интерес, и, возможно, благодаря тому, что она смогла немного идентифицироваться с тем, как наблюдатель „разговаривал“ с младенцем, миссис Дж. сумела стать добрее к Полу: она захотела усадить его поудобнее. Некоторое время она присматривала за ним и упомянула о его ночных кошмарах. Позже, в ходе того же наблюдения, мать говорила наблюдателю о том, что болтать с Полом теперь забавно, и он, кажется, уже отвечает; это были настоящие диалоги. Однако, когда он издал короткий призыв из-за того, что начал сползать вбок на диване, она отреагировала резко, с заметным раздражением и в итоге усадила его к себе на колени спиной к себе, удерживая руками за живот, чтобы он не шевелился. Младенец стал совершенно неподвижным, а его взгляд сделался тусклым и пустым.
Слушать описание этого сеанса было почти невыносимо. Мать Пола хочет живого, умного ребенка, но она не может удержаться от того, чтобы не подавлять его инициативу. Она отвергает его интерес к ней и почти насильно втискивает его в состояние физической неподвижности и ментальной пустоты. Результатом, по-видимому, стала ужасающая потеря инициативы и эффективности, своего рода вытравливание (истощение) его воли. На протяжении всего наблюдения в воздухе висела депрессивная и персекуторная атмосфера, из-за которой матери было крайне трудно поступать правильно, а наблюдателю быть полезным. Эта враждебная атмосфера буквально парализовала мать, не давая ей проявить заботу, и лишала наблюдателя возможности оказать какую-либо поддержку. Наблюдатель чувствовал, что абсолютно все, и молчание или слова, действие или бездействие, могло быть воспринято как акт преследования. Участники семинара призвали наблюдателя перейти к формату „включенного“ наблюдения (носящему более выраженный терапевтический характер), однако мать отвергла эту попытку. Мы также обсудили вопрос защиты прав ребенка с юристами, и стало очевидно: то, что мы наблюдали, было слишком тонким и завуалированным, чтобы кто-либо, кроме внимательного наблюдателя, мог счесть это жестоким обращением.
Наблюдателю было невыносимо больно видеть застывшее, отрешенное выражение лица Пола и то, как его мать, тщетно пытаясь найти путь к своему младенцу, терпела неудачу и в ответ словно ожесточалась. Это приводило к еще более пренебрежительному и даже жестокому обращению с младенцем, при котором миссис Дж. часто пыталась вовлечь наблюдателя в своего рода преступный сговор. Наблюдатель иногда чувствовала безмолвную просьбу в печальном выражении лица младенца, на которую, учитывая ее роль наблюдателя и принимая во внимание соперничество и обидчивость матери, она могла ответить лишь минимально. Наблюдатель пыталась множеством тактичных способов помочь этой депрессивной и одновременно контролирующей матери найти контакт со своим младенцем. Даже когда мать в конечном итоге сама признала беспокойство по поводу психического развития Пола, она отвергла все предложения о том, где можно получить информацию и помощь. Мы осознавали, что Пол теряет волю к тому, чтобы хоть как-то воздействовать на свой мир, но мы начали всерьез опасаться, что он может потерять и саму способность мыслить.
И все же, еще не все было потеряно. Миссис Дж. иногда казалась способной почувствовать облегчение от того, что кто-то другой в ее присутствии присматривал за младенцем; таким образом, ее отношения с Полом обретали опосредованный характер и происходили на некоторой дистанции. Младенец тоже казался немного счастливее. В том же наблюдении, например, мы видим, что дела идут лучше с приходом отца.
Сначала отец разговаривает с матерью, и младенец, предоставленный самому себе, поникает с печальным, отсутствующим взглядом, и у него непроизвольно течет слюна. Затем отец берет его на руки, прохаживается с ним и разговаривает с ним. Он поет ему детские песенки, которые обычно сочиняет специально для него. Пол словно начинает чувствовать, что он снова существует; он оживает и произносит „гхии”. «Мало-помалу он снова начинает изучать окружающее пространство взглядом. Мать теперь более расслаблена. Она улыбается ему с дивана и говорит „привет” любящим тоном. После минутного колебания, когда он отказывается смотреть на нее, Пол, подбадриваемый отцом, поворачивается и улыбается в ответ. Мать довольна и снова приветствует его. Отец с облегчением восклицает: „Ну вот, наконец-то улыбка!”.
Подобные случаи восстановления наблюдались и в те моменты, когда присутствовала бабушка. К сожалению, хотя у Пола и было двое родителей, редко возникало ощущение, что они оба присутствуют для него вместе. По крайней мере, в такие моменты с отцом или бабушкой и дедушкой он, наконец, получал заботу от одного из них, в то время как мать выступала в роли невраждебного свидетеля. Та „троичность”, которая имела место, была лишь бледной тенью того, что нам предстоит увидеть в следующем наблюдении. Трудности в структуре личности матери, по-видимому, были глубокими, и помощь родственников мало что дала для уменьшения ее цинизма и скуки. Вскоре она начала с сожалением оглядываться на свою прежнюю жизнь. Она жаловалась, что быть матерью „совсем не весело“, и заявляла, что может выносить эту роль только „в небольших дозах“. Пола часто оставляли на полу играть в одиночестве, и здесь он предавался занятиям зловеще однообразного характера: он мог просто сидеть и монотонно трясти игрушку. У него также было много моментов полной неподвижности и пассивности.
В семь месяцев тревожная потребность матери контролировать и ограничивать инициативу Пола распространилась на его попытки самостоятельно держать чашку для кормления, а также на его робкие попытки физических приключений и исследования. Она жаловалась, что по уровню развития он «хуже всех», и пыталась «научить» его переворачиваться. (Большинство младенцев сами учатся переворачиваться, потому что мир манит, зазывает их с той, другой стороны. У Пола было слишком мало того, к чему стоило бы стремиться, и, в любом случае, слишком мало веры в свою способность этого достичь.) Его мать истолковала его попытку дотянуться до ярко-красного кубика в башне, которую она построила для него, исключительно как желание эту башню разрушить. Она часто была фрустрирована его апатией, но не могла не порождать ее. Любое ощущение себя как активного субъекта, способного влиять на свой мир, казалось ужасающе подорванным. Во многих отношениях казалось, что он уже оставил подобные мысли. Он превращался в маленького Обломова.
Тем не менее, в возрасте около девяти месяцев, после семейного отпуска и некоторого прогресса в моторике Пола и его способности понимать (или, вернее, веры его матери в то, что он понимает), миссис Дж. действительно стала проявлять к нему чуть больше интереса, как к своего рода „маленькому ученику“. Ее муж был готов помочь и держался с Полом проще, чем она, но он сам был очень занят, и они были склонны ухаживать за ним по очереди, а не находиться с ним вместе. Кроме того, отец и бабушка с дедушкой относились к его хрупкой, но требовательной жене с огромной осторожностью и никогда не перечили ей. На самом деле, все они, казалось, боялись ее. Однажды, когда Полу было 16 месяцев, он выразил желание подойти поближе к цветам в гостиной. Мать поднесла его к ним на руках, настаивая: „Не трогай, только смотри!“, и затем немедленно попыталась заставить его назвать цвет ярко-желтого цветка мимозы. Как обычно, она была одержима тем, чтобы вытянуть из него нужную ей реакцию, вместо того чтобы уважить его спонтанную и, как всегда, лишь очень мягко выраженную просьбу. Когда у следующей вазы ему все же удалось протянуть руку и коснуться цветка персика и он ненароком сбил один из них, она сказала: „Не сбивай все цветы – голые ветки будут такими уродливыми!”. Здесь, возможно, приоткрывается то, что могло стоять за ее жестокостью и суровым нетерпением. Мир был невосполним. Не было никакого запаса: действительно казалось, будто она чувствовала, что во всей вселенной больше никогда не будет цветов персика. На этом этапе она не могла позволить себе быть терпеливым свидетелем исследований Пола: она либо нетерпеливо вмешивалась, либо бросала его, оставляя справляться самого.
Вскоре после ее возвращения на работу, однако, мать Пола, казалось, несколько оправилась от депрессии: она стала более оживленной и смогла получать удовольствие от некоторых самостоятельных исследований Пола по дому. Например, она разрешила ему брать книги с полки и рассматривать их. Ей нравилось „учить“ его, и он в основном учился называть вещи, всегда тут же поднимая на нее глаза в ожидании похвалы. Она усердно работала над тем, чтобы научить его счету. В этом, возможно, кроется болезненный урок о разнице между умением считать и чувством более глубокого многообразия, чувством чего-то, имеющегося в запасе, чувством восполняемой, изобильной вселенной.
И все же было ясно, что Полу удалось выбраться из своего прежнего состояния апатии и он не стал глубоко замкнутым. Он нашел путь к своей матери, а она к нему, до определенной степени. Трудно было найти доказательства того, что он когда-либо учился чему-то ради самого процесса или ради себя самого. К этому времени он почти всегда находился в движении, и его тревога временами становилась невыносимой. Он регулярно приходил в полное смятение, когда его мать на цыпочках уходила на работу. Во время еды он отчаянно хватался за свою чашку, как будто не мог поверить, что она действительно приближается к нему и побудет его хотя бы какое-то время. Мы так и не услышали о том виде исследовательской игры, который наблюдался при наблюдении за следующим младенцем. И на рефлексию, безусловно, времени почти не оставалось.
Когда в десять с половиной месяцев Пола отдали в ясли, он пребывал в состоянии невыносимой муки и часто болел. Но он нашел лазейку, какой бы узкой и одноканальной она ни была: он научился называть предметы и считать, и он усердно трудился, чтобы угождать.
(По Альварес Одноканальная связь - коммуникация в одном направлении, без полноценного восприятия и учёта отклика другого.
Двухканальная связь - это взаимный обмен, при котором каждый не только выражает себя, но и воспринимает и учитывает ответ другого как отдельного субъекта)
Хотя он, несомненно, извлекал огромную пользу из заботы своих любящих бабушки и дедушки, он, похоже, не ощущал того внутреннего изобилия и благодати, которое дает чувство обладания множеством любящих опекунов (как это было у Анджелы (другой наблюдаемый младенец). Напротив, подобно остальным членам семьи, которые, казалось, идеализировали и боялись его мать (а возможно, и боялись за нее), Пол большую часть времени вел себя так, будто в его внутреннем мире существовал лишь один-единственный всемогущий объект, притом объект крайне нестабильный и весьма опасный. Безопасность, когда она все же наступала, также была зыбкой и недолговечной; ее никогда не хватало на то, чтобы поддержать его в моменты разлуки или хотя бы в период игры-исследования. Не было и намека на ту расслабленную, игривую рефлексивность, которую мы увидим у Анджелы. Верно и то, что на более микроскопическом уровне мимолетных, ежесекундных контактов мать не ждала, пока Пол завершит взаимодействие с ней или с игрушкой; впрочем, не ждала она и не наблюдала с интересом, когда его внимание переключалось на что-то или на кого-то другого. Она воспринимала последнее как возможность сбежать. Казалось, Пол рос с подорванной верой в устойчивость существования своего объекта и в собственную способность продлить его пребывание или вернуть его, когда тот отсутствовал. В ограниченном и осторожном характере его игры было множество признаков того, что, помимо очевидного влияния на его уверенность и эмоциональную жизнь, наблюдалось нарушение и его когнитивных способностей. Его тревоги, казалось, делали любую деятельность (за исключением самых осторожных ее видов) кратковременной и лишенной потенциала для развития.